Expert.ru рассказал, чем сейчас живет Донбасс

уголь1

Территории Донбасса, подконтрольные ополчению, сейчас оказались в полной экономической изоляции. Киев перестал платить пенсии, закрыл последний банк, отключил финансовую систему, фактически отобрав деньги, лежавшие на счетах граждан и фирм. Миллионы людей — в ситуации катастрофы, но они пытаются работать, выживать. Отряды ополчения по серым схемам «сопровождают» экспорт угля на Украину, чтобы как-то обеспечить население и самих себя. Вместе с тем продолжается «крышевание», как в девяностые, и разложение войск, которые не отступают и не наступают, хотя и воюют каждый день. Государство постепенно строится: в ДНР и ЛНР уже зарегистрировались тысячи фирм (с налоговыми обязательствами, но без банков и счетов), запускаются предприятия. Однако без настоящей власти, настоящего грамотного управления, настоящих законов и настоящей финансовой системы (собственной или российской, рублевой) все это напоминает даже не девяностые, а мрачное феодальное средневековье. Наш донбасский корреспондент была шокирована встречами и с новой «элитой», и с честными, но жесткими людьми из контрразведки, и с героическими шахтерами

уголь3уголь4

Территории Донбасса, подконтрольные ополчению, сейчас оказались в полной экономической изоляции. Киев перестал платить пенсии, закрыл последний банк, отключил финансовую систему, фактически отобрав деньги, лежавшие на счетах граждан и фирм. Миллионы людей — в ситуации катастрофы, но они пытаются работать, выживать. Отряды ополчения по серым схемам «сопровождают» экспорт угля на Украину, чтобы как-то обеспечить население и самих себя. Вместе с тем продолжается «крышевание», как в девяностые, и разложение войск, которые не отступают и не наступают, хотя и воюют каждый день. Государство постепенно строится: в ДНР и ЛНР уже зарегистрировались тысячи фирм (с налоговыми обязательствами, но без банков и счетов), запускаются предприятия. Однако без настоящей власти, настоящего грамотного управления, настоящих законов и настоящей финансовой системы (собственной или российской, рублевой) все это напоминает даже не девяностые, а мрачное феодальное средневековье. Наш донбасский корреспондент была шокирована встречами и с новой «элитой», и с честными, но жесткими людьми из контрразведки, и с героическими шахтерами

— Устроили пир во время чумы, — говорит начальник одного из отделений военной контрразведки ДНР. Он сидит за столом в кабинете, обклеенном холодно-голубыми обоями. За его спиной — белый несгораемый шкаф. — Пируют, как всегда, те, кто законы издает, — продолжает он. — А погибает быдло. Это они так смотрят на тех, кто погибает, а мое убеждение: каждый солдат — мой товарищ и брат.

— Люди забывают, что они все из одного места появились, — произносит коренастый человек в кепке, находящийся тут же, в кабинете.

— Это, Саша, от недостатка ума, — отвечает начальник. — Сколько времени уже машины, груженные углем, не могут из города выехать? — спрашивает он.

— Дней семь, — отвечает Саша. — То Ваньки нет, то Маньки… Как выживать семьям? Меня жена уже спрашивает, зачем ты туда ходишь, раз денег не платят.

— Скажи ей, что ради меня ходишь, — усмехается начальник. — Чтоб харю мою каждый день видеть… У меня очередь из желающих поступить в мое подразделение, а я их взять не могу. Нам правительство ДНР постоянно урезает полномочия, — говорит он, обращаясь уже ко мне. — А если наделить меня всеми необходимыми полномочиями, то я наведу на этой территории порядок в течение двух недель. А сейчас то, что тут происходит, можно назвать одним словом — блудодейство… Захарченко и министр по топливу подняли налог на стоимость вывоза угля. Теперь они будут стекаться в Донецк, и распоряжаться ими будет правительство Захарченко. А руководители угольных предприятий уже считают работу нецелесообразной.

— В чем смысл вывоза угля? — говорит Саша. — Работает дырка, а от нее девятнадцать семей кормится. Но этот уголь нужно вывезти и продать. Донецкую Республику мы одним городом Торезом забьем. А куда его дальше? России он не нужен. Есть его? Он невкусный.

— Но он остро востребован на Украине, — вставляет начальник. — Ради выживания людей мы приняли волевое решение и будем посылать свою группу сопровождать колонны с углем по территории ДНР, обеспечивая их безопасное прохождение на территорию Украины. Это — превышение полномочий, но другого выхода у нас нет.

— А так их не пропустят — без сопровождения? — спрашиваю я.

— На каждом блокпосту свой начальник. Захочет — пропустит колонну, не захочет — нет. На деньги, получаемые за сопровождение, мы выделяем материальную помощь больницам, детским учреждениям и домам престарелых. У нас пенсионеры сейчас по домам от голода умирают… Я пытаюсь вести свою линию на отдельно взятой территории. Но кругом слишком много предательства. Без сил правопорядка Российской Федерации здесь уже порядок не навести.

В кабинет вваливается группа крупных мужчин. На некоторых под камуфляжными куртками — тельняшки. Они окружают стол, за которым сидит начальник.

— Нам предложили стать группой быстрого реагирования, — обращается один из них к начальнику. — Валить всех неугодных.

— Сидеть в ресторанах и вкусно есть? — уточняет тот. — А людям как в глаза будете смотреть? Я — против.

— Тогда и мы — против, командир.

— А вы что хотели услышать? Что я освобождаю вас от такой химеры, как совесть? Нет.

— Через две-три недели мы получим голодные бунты, — снова подает голос Саша, ударяя в конце предложения на последний слог.

— Через две-три недели я и сам могу уже быть у Бога за пазухой, — отвечает ему начальник. — Новые власть имущие рано или поздно решат, что меня необходимо ликвидировать. Потому что уперся… У меня только нецензурное слово для того, что сейчас происходит. Несколько десятков алчных людей дискредитируют такое хорошее начинание… Но вы записывайте, записывайте, — обращается ко мне. — Во все времена коррумпированные правители боялись гласности.

В кабинете холодно. Через стену — отсек, разбитый во время артобстрела и заново восстановленный силами военнопленных. Во дворе ждет выезда еще одна группа мужчин. На них — разгрузочные жилеты и голубые береты с красной звездой.

***

Дорога к копанке лежит через полуразрушенную улицу частных домов Шахтерска. От одних остались лишь передние стены, от других — печные трубы, а от третьих — выкрашенные веселой краской заборы, окружающие груды кирпичей и сгоревшие деревья.

— С каждым дырочником нужно отдельный разговор о налогах вести, — говорит Саша. — У кого-то пласт — метр сорок, а у кого-то — сорок сантиметров. А сейчас дырочников налогами хотят просто разорвать. Для чего — не знаю. Может, для того, чтобы кто-то один пришел сюда с большими деньгами и все это себе забрал? Мы думаем: только чтобы не Янукович… Ничего, скоро мы все это восстановим, — говорит он о разрушениях в городе. — Но я себе еще тогда, когда украинская армия сюда заходила, сказал: «Не прощу». Нам их тогда нечем было встречать — не было тяжелого вооружения. Я — местный. Меня тут все знают. Я собирал информацию, потом по ней отрабатывала наша артиллерия… Об опасности тогда не думали, руководствовались одним патриотизмом. Вон видите красный террикон, — он показывает на далекую красную насыпь размером с целую гору, — вот там они сидели и били по шахтам прямой наводкой. А потом зашли стрелковцы и освободили Шахтерск.

У въезда на копанку — неподвижная колонна фур, груженных углем. Копанка огорожена забором из желтых бревен, за ним начинаются частные дома. Горы угля, лежащие на поверхности, отливают на солнце серебром, и кажется, что большие черные глыбы обернуты тонкой фольгой. Ствол, больше похожий на нору в земле, прикрыт деревянным навесом. Из него, из самой глубины тянутся стальные провода, концом крепленные к перекладине, которая держится на двух столбах, растущих из кучи угля.

Пространство копанки оглашается мерным металлическим стуком — это рабочий стучит молотком по пруту. За его спиной черный покосившийся туалет с распахнутой голубой дверцей.

— Ленин называл уголь «хлебом промышленности», — говорит владелец копанки, подойдя к нам. Он просит его не фотографировать и не называть его имени. — А Владимир Ильич был не глуп, — продолжает он. — Копанка сегодня — единственный способ для шахтеров и их семей выжить в это тяжелое время. После повышения налога на провоз угля мы будем работать только пока сезон. В декабре сезон закончится, и смысла в нашей работе уже не будет. Это просто чистейшей воды пошлина за проезд по территории ДНР — триста гривен за тонну. А еще двадцать надо заплатить за бензин. Цена же угля за тонну — ориентировочно тысяча гривен. Семьсот гривен — ценообразование этой тонны угля. Триста гривен — прибыль, но не чистая. На нее содержится хозяйство, с нее мы выплачиваем налоги и зарплаты. Если после всего останется пятьдесят-шестьдесят гривен чистой прибыли, то это очень хорошо.

— Кто оплачивает эту пошлину на провоз? — спрашиваю я.

— Ее оплачивает покупатель. Поэтому он теперь будет брать меньше угля. А значит, люди останутся без зарплаты. Людям будет нечего есть. Люди и во время обстрелов продолжали работать. В один ствол попали снаряды. Шахтеры разбежались, а когда обстрел прекратился, прибежали снова. Потому что им семьи надо кормить. Но сейчас, когда уголь из-за возросшей цены никто покупать не будет, они перестанут выходить на работу. Как говорится: No money, no honey. Мужчины сядут по домам. Может быть, пойдут в ополчение.

— А мы сразу говорили, еще в начале, что в ополчении они не нужны, — берет слово Саша, — лучше три солдата, которые что-то умеют, чем тридцать человек пушечного мяса, которые погибнут в первые десять минут.

Металлический звон прекращается. Шахтер поднимает молоток. Голубые глаза блестят на его черном от угольной сажи лице.

— Да меня поломает, если я больше трех дней просижу на диване, — он откладывает молоток в сторону и поднимается. — Я ничего другого, кроме угля, не знаю и не умею. Я с семнадцати лет на шахте. Я не собираюсь лезть туда, где ничего не понимаю. Что вам рассказать за уголь, — он подходит ко мне и окидывает взглядом черно-серебристые горы, лежащие под ногами. — Он есть твердый, есть мягкий. Он  есть влажный, а есть сухой. Он есть с газом, а есть без. Легкого угля нет. Он весь добывается с трудом. Только сомнения меня долбят насчет того, что уголь — это окаменелые деревья… Но тем не менее, откуда бы он ни взялся, он есть, — он наклоняется, поднимает угольную глыбу из-под ног и вертит ее в черных руках, следя за тем, как по ней серебром пробегает солнце. Солнце отсвечивает бликом и на большом серебряном распятии, висящем у шахтера на груди. — Ему здесь лучше на солнышке, — говорит он. — Сейчас разберут его людишки, — продолжает с нежностью в голосе, — и людишкам будет тепло. Я не знаю, хочет ли этого уголь. Я знаю, что этого хотим мы, — зубами он соскребает с нижней губы угольную пыль. — А еще мы хотим работу, хотим зарплату и хотим, чтобы вся эта канитель уже закончилась. Мы не будем сидеть дома на диване. Мы возьмем оружие и пойдем против хохлов. Вот так! Возьмем и пойдем!

Из норы раздается тихий рокот. Натянутые провода приходят в движение. Гавкнув, беспородная собака, шерсть которой так же, как и человеческая кожа, покрыта черной пылью, юркает к стволу и, виляя хвостом, пляшет вокруг него. Из дыры показывается черно-белая ванна, заполненная углем. Собака лает. Провода натягиваются сильней, ванна ползет по земле, вползает на кучу угля, подпрыгнув, взмывает вверх к перекладине, из нее, шурша, ссыпается уголь. Куча становится выше.


Шахта «Зуевская» огорожена бледно-голубым забором, за которым растут старые акации. Свои почерневшие рожки они сбрасывают сюда, за забор, и те трещат, когда по ним осторожно прогуливаются костлявые дворняги. Увидев вооруженных людей, собаки бросаются врассыпную.

— Вот что война сделала, — говорит казак, сопровождающий Мирона. — Даже животные нас боятся.

Мирон идет мимо палисадника, где вянут на холоде бледные хризантемы. Доходит до квадратного корпуса, из окон которого смотрит пожарище. Только один бок здания желтеет прежней краской, а фасад кажется густо вымазанным углем. В черных оконных рамах — оплавленное стекло. Мирон останавливается и оглядывает корпус молча. Так он стоит долго, а потом поворачивается ко мне.

— Ты знаешь, — спокойно говорит он, — к нам в плен летом попал капитан разведбатальона вооруженных сил Украины. Игорь Николаевич Безлер поговорил с ним и принял решение вернуть его на родину.

— Почему?

— Потому что мы со своими не воюем. Мы с нациками воюем. А  вооруженные силы Украины — это свои. И мы стараемся вернуть солдатиков в семью. Мы же братья по крови. И вот сидит он у меня в кабинете и говорит мне: «Ты — россиянин!» Я говорю: «Какой я тебе россиянин?!» Тут Безлер приказывает: «Побрить, помыть, выдать форму и отпустить!» Прошу обратить внимание — не обменять, а отпустить. Я говорю Бесу: «Можно я его домой отвезу? Там мы его помоем». Привез его домой. Жена начала ругаться, а когда я ей представил его,  сказала: «(нецензурно. — «РР»)… сынок, ну как же так?» Мы его помыли, побрили, дали чистое белье, картошки ему нажарили. Я ему говорю: «Смотри, вот я, вот моя жена и вот моя дочь. Вот наша трехкомнатная квартира, которая мне досталась в наследство от родителей. Теперь скажи мне — против кого ты пришел воевать?» А он вот так сел и заплакал. Я говорю: «Да че ты плачешь?» «Потому что, — говорит, — я пришел воевать против России, которая вас оккупировала».

— Может, мы действительно вас оккупировали? — спрашиваю я.

— Да какие из вас оккупанты, — он машет рукой. — Вы для нас — родные. А война тут была бы по-любому. Они уже давно начали называть жителей Донбасса необразованным быдлом. Такие слова убивают меня. Я дочку для чего растил? Чтоб ее быдлом называли?.. Оно назревало все равно. Но никто не думал, что оно выльется так кроваво. И теперь у меня на сердце рана.

— Из-за разрушенной шахты?

— Нет, из-за погибших украинских срочников. Их много тысяч погибло. Они из окружения по полям выходили. А я точно знаю, что они и сейчас по полям и окраинам поселков лазят. Мне моя жена сказала: «Если встречу такого солдатика, я сама его спрячу, переобую, накормлю и отправлю домой».

— А как вы сможете отличить тех, кого вы называете нациками, от срочников?

— Так призывники сразу убегать начинают, а наемники еще бодаются.

Выкурив сигарету глубокими затяжками, казак Мирон входит внутрь корпуса. Он молча идет по груде досок и арматуры. Доходит до лестницы и поднимается на второй этаж. Здесь нет части крыши, поэтому дневной свет проникает сюда без препятствий. Стоя на обломках мебели, Мирон смотрит в окно — в окне старая ива, плакучие ветви которой все еще одеты в листву. В ее ветвях поют птицы. Звеня разбитой плиткой под ногами, Мирон поворачивает за угол и оказывается в комнате, где на обгоревшей стене с отслаивающейся черными лохмотьями штукатуркой еще видны следы герба Украины.

— Это моя нарядная, отсюда мы уходили на шахту работать, — говорит Мирон. — Двадцать лет назад мы на ней сидели и решали, как шахту восстановить. Вот тут она была, и вот что они с ней сделали. На этой шахте работали полторы тысячи человек… Здесь стояли лампы, тут — стеллажи, а там была моечная.

Один из казаков роется в пепле. Вынимает из него две пряжки от солдатских ремней. На одной — звезда, на другой — трезубец. Держа по пряжке в каждой руке, он поворачивается к Мирону.

уголь5

— Они тут нашего солдатика расстреляли, — говорит тот, — а потом спалили его.

— Нет, не могу я так! — говорит казак и переворачивает трезубец головой вниз. — Вот так лучше.

— Ну как можно на это смотреть? — начинает Мирон. — Я не понимаю (нецензурно. — «РР»)… Вот здесь я сидел, (нецензурно. — «РР»)… Вот тут герб Украины (нецензурно. — «РР»)… был нарисован. Вот тут (нецензурно. — «РР»)… флаг Украины висел. Я в казну Украины налоги платил. И вдруг стал сепаратистом! А они этим малолеткам ордена на грудь вешают. Ради Бога, пусть вешают! Только сюда я их больше не пущу! Никогда не пущу… Ничего, я и эту шахту восстановлю. Разгребу я и этот мусор… И кто они после этого? — он подносит перчатку с обрезанными пальцами к глазу и вытирает накатившую слезу. — Для кого я старался? — басит он. — Не для Украины, что ли? Моя дочка училась в украинском классе на украинском языке. А они устроили тут Сталинград… А еще птицы (нецензурно. — «РР»)… поют!

Мирон выходит из своей бывшей нарядной. Слышно, как за уцелевшей стеной он шмыгает носом. А потом раздается скрежет, удары чем-то тяжелым. Казак Мирон сгребает с пола мусор, сдирает со стен обломки и начинает большую уборку.

 

Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *