Общественный центр

ветеранов боевых действий

Памятник Бешеной Пехоте. К.Масалёв. Продолжение.

В канун 11 декабря «Дня памяти и скорби» по погибшим в Чеченской республике Российским солдатам, в день когда первая «ленточка» ушла через Осетию и Ингушетию в Чечню, что бы там остаться навсегда, в день когда была объявлена первая гражданская война в России, в день когда стоимость галлона Чеченской нефти стала стоить дороже жизней нескольких поколений…В этот День, каждый год. Встаньте и молча почтите память ребят, поклонитесь матерям, отдайте дань чести достойным героям.

Одним из первых День памяти отмечать начали в Карелии, по инициативе Карельских Комсомольцев под руководством И. Кондрашкиной, при помощи Общественной организации «Союз участников боевых действий в Чеченской республике» в 1999 году был установлен мемориал памяти погибшим в Чеченской республике…

Завтра 09.12.11 мы продолжим рассказ К.Масалёва и подробнее расскажем о инициативе «Дня памяти»

Сам генерал Пуликовский двое суток молчал и приходил в себя, потом, видимо решив, что Лебедь так глупо пошутил, продолжил боевые действия в очень жёстком стиле (видимо понимая и догадываясь, что времени у него больше не осталось). Была дана команда в течение 48 часов убираться из части города, до сих пор контролируемой боевиками, всему мирному населению через открытый коридор в районе Старой Сунжи. В Моздок было стянуто огромное количество штурмовой авиации, а в город ночью вошли до пятидесяти авианаводчиков и арткорректировщиков. Пуликовский готовился поставить большую и жирную точку в затянувшемся противостоянии.

 

 

Гюрза, обрадовавшись, что вроде всё опять пойдёт как надо, надумал вытягивать свою разведроту обратно в Ханкалу и Грозный, но вернувшийся в тот же день в штаб группировки бывший генерал Лебедь предъявил генералам свой какой-то сверхсекретный мандат и взял командование на себя.

Пошли приказы один дебильнее другого – всё отдать, всем отходить и уходить. Блокпосты передавать Масхадову и Яндарбиеву, и так далее… Последний приказ убил всех: « Создавать совместные с «чехами» комендатуры и провести в Грозном совместный парад федералов и боевиков!»

А еще через пару недель начались совместные с «чехами» операции…

 

 

***

 

besh1   …Вот на такой совместной операции мы сейчас и находимся. «Чехи» разделились на «наших» и «не наших», и мы помогаем «нашим» искать и уничтожать « не наших», а если быть точным, мы участвуем во внутритейповых разборках. Сидящий напротив меня боевик, конечно же, ни в чём не виноват, он от того, что происходит в таком же шоке, как и я. У меня приказ и у него приказ…

kadirov

Наконец-то Лис закончил подрывать свои опасные находки, мы вылезаем из воронок и цепью уходим в лес. Через какое-то время поступает команда выходить из леса и грузиться на броню БМП. Я устраиваюсь позади башни бэхи, где наводчиком работает Тоха, рядом со мной усаживается мой чечен, его глаза смотрят Тохе в спину, и взгляд становится злобно-угрюмым. Я оглядываюсь посмотреть, чего это он там увидел? А, ну как же я забыл… Тоха сидит на своей башне с голым торсом и на спине, напротив сердца у него выколота татуировка – мишень и надпись по кругу «Нохча, не промахнись». Татуха, в общем-то, самая обычная, но чем-то она сильно задела чечена.

Тем временем наша маленькая колонна тронулась. Каждые пятнадцать минут — остановка и Аббат ссаживает одну группу, объясняет задачу, и колонна отправляется дальше в сторону Агишты. Нам пятерым задача простая – подняться на высоту 530, поползать вокруг, посмотреть, понюхать и возвращаться на дорогу. Через три часа колонна пойдет обратно и будет всех собирать.

Я, Ромка, два «чеха» и мент из комендатуры шагаем по лесу. У Ромки на лице сплошные шрамы – в начале марта  под Курчалоем на подрыве ему снесло всё лицо. Пол года в питерском госпитале его оживляли и ремонтировали, и вот теперь он вернулся обратно в свою родную разведроту. Чтобы замаскировать шрамы он отрастил бороду, но это мало помогает…  Все заработанный деньги он теперь собирается потратить на пластическую операцию. Не знаю, но, по-моему, настоящему мужику шрамы всегда к лицу, даже такие уродливые. В лесу мы не находим ничего интересного кроме провода, который одним концом уходит к фугасу на полянке (хрен его знает, какой дебил, а главное зачем, поставил тут в лесу фугас), а в другую сторону провод тянется как раз на ту высотку, на которую мы должны подняться. Нам туда лезть лениво, чеченцам тем более, только мент очень активен, видно о подвигах мечтает. Поняв, что никто из нас не хочет составить ему компанию, он лезет на высотку один. Залез – и пропал…  Через полчаса ожидания Ромка, флегматично зевая, заявляет:

— Думаю, чечены его там прирезали…

Один наш «чех» не обращает на слова Ромки никакого внимания, зато второй вскакивает и начинает всё отрицать:

— Нет, ты что? Кто его зарезал? Нет там никого, и никто его зарезать не может, война ведь кончилась?!…

Ну, насчёт «война кончилась» — хрен его знает, ищем же мы здесь каких-то мифических «непримиримых». А мента, действительно что-то долго не видно!..

Наконец мент спускается обратно. В одной руке он тащит подрывную машинку, а в другой омоновскую каску-сферу. Довольный, как-будто сувениров на рынке напокупал.

Выходим на дорогу. Хрен его знает, сколько мы болтались по лесу, может часа три, может больше. Наших чего-то не видно…  По дороге со стороны Агишты едет легковой пикап с открытым кузовом. Тормозим его. Вот кто в шоке и не скрывает этого, так это водитель. Ещё бы, такая команда обступила его машину – с одной стороны два боевика, а с другой два федерала и ещё и мент в сторонке стоит. «Чех» о чём-то спрашивает водителя по-чеченски. Я прошу:

— Если можно, по-русски…

— Я спросил, попадались ли ему по дороге федералы, он говорит, что нет. Похоже, без нас уехали, надо ехать в Шали, наверное, там нас ждут…

После чего спросил у водителя уже по-русски:

— Довезёшь?

Тот согласно кивает. Мы дружно грузимся в кузов. На подъезде к пятому блокпосту ссаживаемся. Картина напрягающая – наших нет, зато «чехов» человек пятьдесят. Смотрят на нас и галдят по-своему. Чувствую себя крайне неуютно. Отходим с Ромкой в сторонку и в нервном напряжении не спускаем с боевиков глаз – хрен знает, что у них на уме…

Минуты кажутся вечностью, но, наконец, в лесу затарахтели наши БМП. От сердца отлегло, могу опять смотреть на «чехов» смело, борзо и с вызовом. Всё-таки не очень приятная это штука  — совместные операции… Как ни крути, а враг не может в одночасье союзником стать!

 

…По возвращению на базу нам объявляют, что через две недели бригада будет выводиться в Тверь. Вот и вся война – долбанный Лебедь, долбанный Ельцин, долбанная византийская политика! Так красиво воевал, а уходим, как в грязи обваленные. Все жертвы – напрасно, все подвиги – напрасно, всё зря…

celi

 

 

 

Мы уходим.

 

Октябрь 1996г.

 

Осенью 96-го года война в Ичкерии, по сути, прекратилась почти полностью. Всё лето боевики шарахались и прятались от федералов по горам и казалось, что это будет продолжаться ещё очень долго, но в августе «чехи» пошли ва-банк. Собрав в один кулак всё, что можно было собрать они в очередной и последний раз вошли в Грозный, где после недельных боёв и были успешно заблокированы. Получилась ситуация, о которой федералам до этого можно было только мечтать – не нужно больше вытаскивать «чехов» по горам, тратя время и силы, они сами пришли всем скопом, забрались в мышеловку и аккуратно прикрыли за собой дверцу. Через неделю, оставшись в блокированном городе без боеприпасов и с огромным количеством раненых на руках, теряя квартал за кварталом, район за районом, «чехи» взвыли!

Казалось победа была близка и федералам оставался один шаг, чтобы додавить эту гадину в её же логове, но помощь боевикам пришла оттуда, откуда её не ждали – из Кремля, в лице генерала Лебедя. Его приказ был прост и ясен – боевиков выпустить со всем уважением, а войска отводить и уводить. С этого момента любой выстрел в сторону чеченских воинов аллаха считался воинским преступлением и жестоко карался!

Маски были сняты, и больше никто не стеснялся правды. Лебедь продал свою честь офицера за тридцать сребреников да галстук политика, но был очень доволен, чего нельзя было сказать о нас. Видя, что у нас отняли такую красивую победу, причём так цинично и беспардонно, мы злились и плакали, но делать было нечего – у боевиков лучшим другом оказался Кремль…

И теперь мы уходим. Почти вся бригада уже ушла в Ханкалу грузиться на поезда, и нас на базе осталось не больше роты. Мы закопали в землю огромное количество боеприпасов и кое-какое неучтенное оружие. когда-то прошел слух, что за сданное оружие боевиков будут платить деньги и в наших палатках стали оседать отобранные у «чехов» стволы, но оказалось, что это касается только чеченцев (как и все амнистии), а нам за неучтенное оружие светят только проблемы и сроки…  У арыка закопали новенький, в масле АГС-17, хрен его знает, что там будет в будущем, может пригодится. Вечером перед уходом подожгли все оставшиеся палатки. Больше года они были нам родным домом. На выходах, думая о возвращении на базу, эти палатки казались нам лучшими в мире пятизвёздочными отелями. Любуемся этими кострами в ночи, а настроение одновременно и убитое, и радостное. Радость от того, что вот – всё закончилось, мы живы и возвращаемся домой какими-никакими героями, мы всё сделали как надо, воевали от души и краснеть нам не за что. Портит настроение одна мысль – ну вот как, выиграв все бои, мы умудрились проиграть войну?! Генерал Лебедь объяснил нам этот феномен как-то по тупому – мы проиграли, потому что мы хреново одеты! Это пиздец, по его словам получается, что если мы будем воевать в костюмах от Версаче или от Юдашкина, мы станем непобедимыми, бред…

Все эти мысли сводятся к тому, что нас предали и что это не должно закончиться вот так. Курнув в ночи анаши, мы решаем поставить на месте сгоревших палаток крест с надписью «Мы вернёмся»…

С утра остатки бригада двинулись в Ханкалу. У большинства машин сзади привязана метла – заметаем за собой дорогу. Тут нам после совместных с «чехами» выходов и предательств больших генералов делать больше нечего. Мы вернёмся, когда в стране всё поменяется, а сейчас – прощай Чечня, жрите теперь тут друг друга, решая, какая банда круче и какому главрю здесь править…

В Ханкале, сбагрив нашу, убитую нещадной эксплуатацией, технику 205-й мотострелковой бригаде (им тут до декабря ещё торчать) и сфотографировавшись на память на ханкалинской взлётке, грузимся в два вагона. Нас осталось к концу войны совсем не много. Из взвода «Кобра» всего пять человек – я, Ромка, Пахан, Лысый и Воронёнок. В остальных взводах народу не больше…

Перед поездом пехоту разоружили полностью, а разведроте оставили по автомату на бойца и по два магазина, да и то только на время движения по Чечне. Для сопровождения по железной дороге Ичкерии до границы с Россией к нашему эшелону прицепляют бронепоезд довольно экзотического вида – впереди платформа с балластом, за ней платформа с БМП, обложенная мешками с песком и затянутая маскировочной сетью, дальше сам поезд (тоже весь в ящиках и мешках с песком) и сзади ещё одна платформа с БМП. И вот последнее построение на чеченской земле, приказ на выдвижение по маршруту Ханкала – Тверь. Мы в радостном и праздничном настроении грузимся в вагоны и, наконец, поезд тронулся. За окнами потянулась проклятая и многострадальная земля Чечни. мы уходим, мы возвращаемся домой…

В поезде напоминаю Аббату (он нынче последний командир нашей славной разведроты), что завтра у меня день рождения, исполняется двадцать два года. Решено это отметить и на остановке в Гудермесе старшина роты спрыгивает с поезда. По вокзалу Гудермеса, ни от кого не скрываясь, гордо и независимо шарятся вооруженные «чехи». Я никак не могу привыкнуть к этой картине – вот они, те самые враги, за которыми мы столько времени гонялись, с таким трудом выискивая и вычисляя. А теперь они повылезали со своих щелей и ничего нельзя с ними сделать. Ну что ж, банкуйте «чехи», ваш кон, ваша взяла. Молитесь теперь на тех уродов, которые в Москве сидят и, благодаря которым вы тут ходите  такие смелые и гордые…  Через десять минут старшина возвращается с арбузом и упаковкой баночного пива. Мы вроде собрались праздновать, но тут кто-то вспоминает, что праздновать день рождения заранее – очень плохая примета. На войне мы все стали дико суеверными и теперь сидим и с тоской глядим на пиво и арбуз. Положение спас Воронёнок. Взглянув на часы он торжественно произносит речь:

— Я служил срочную службу в пограничных войсках. Так вот, у пограничников день начинается не в полночь, как у всех, а в восемь часов вечера, когда наряд выходит на границу. Братва, на часах двадцать ноль пять, и если подходить к этому вопросу с точки зрения пограничника, то четвёртое октября уже началось, так что давайте начинать праздновать!!!

besh2

Возражений ни у кого нет. Все сразу соглашаются с этим разумным, бесспорным и очень своевременным доводом. Да-а-а, такого экзотического дня рождения, чтоб в настоящем бронепоезде, у меня в моей жизни еще не было, да и вряд ли будет…

В полночь мы прибыли в Моздок, сдали автоматы, а наш бронепоезд отцепили и заменили на простой паровозик. Бронепоезд погудел нам на прощание и почухал обратно в Чечню, а мы двинулись дальше уже по российской территории. Всё, война закончилась, и Чечня осталась позади…

В четыре утра наш поезд прибыл в Минеральные Воды. Все спали и мы с Паханом и Воронёнком вылезли из вагона размяться и подышать свежим воздухом. Тут, откуда не возьмись, появился патруль, прапорщик с двумя солдатиками :

— Всем зайти обратно в вагон!

— Да ладно, мы тут постоим, подышим…

— У меня приказ, никого из вагонов не выпускать! Зайдите обратно в вагон!

Бля.., чего-то не ласково встречает нас Родина…

— Слушай, прапор, мы из Чечни возвращаемся, дай ты нам спокойно на родной земле постоять. Мы ни кому не мешаем, тебе чего – жалко, что ли?

— Мужики, ну пожалуйста, зайдите в вагон, вам запрещено выходить…

Пахан настроен, как всегда, миролюбиво:

— Ладно, успокойся, запрещено, так запрещено. Подышать-то нам можно?

— Поднимитесь обратно и там, в тамбуре дышите…

Хрен с тобой, повезло тебе, прапорщик, что наша бешеная пехота спит, задолбался бы ты нам объяснять, что кто-то там что-то там им запретил. Мы поднялись обратно и завалились спать…

Следующая остановка намечалась в пять вечера в Ростове-на-Дону. Там мы собирались обменять часть наших сухпайков на курево, водку и какую-нибудь домашнюю еду. Правда, опасались, что и там нам кто-нибудь попытается помешать выйти из вагона, но надеялись, что всё пройдёт гладко. Мы ведь не преступники и плохого ничего не сделаем, за что нас ограничивать в передвижении? Но, как только поезд в Ростове-на-Дону остановился, все вопросы отпали сами по себе – вагон оказался окруженным цепью автоматчиков с оружием наперевес. Нарисовавшийся на входе их командир прочитал нам краткую лекцию:

— Вагон никому не покидать — это приказ! Предупреждаю заранее – солдаты будут    стрелять, сначала в воздух, потом – на поражение!

Ну, вот как-то не смешно он шутит, похоже, что Родина всерьёз нас опасается! Я, конечно, все понимаю, но как бы при таких раскладах нас всех ближе к Москве в наручники не заковали бы… Ладно хрен с ними, с этими ростовчанами и минводчанами! Видать тут коменданты слишком ебанутые и шугливые. В Твери всё должно быть по-другому, поглядим…

На следующий день, ближе к вечеру, тихим ходом проезжаем Рязань и Серёга из взвода «Лотос» уселся у открытой двери вагона и с тоской глядит вдаль:

— Серёга, ты чего?

— Скоро Сортировку проезжать будем, Рыбное, там мой дом, там я работал, там моя     Родина…

Проезд проходит станцию со скоростью пешехода и Серёга, увидев какого-то знакомого, радостно орёт из вагона:

— Петрович, здорово!!!

В тамбур выходит покурить Аббат и Серёга молча смотрит на него. Аббат понимает его без слов и кивает головой. Серёга радостно улыбается и выпрыгивает из поезда. Это не дезертирство, просто парень пошел домой, туда, где его ждут! Он никуда не денется, догонит нас, в Твери его ждут заработанные деньги. Отдохнёт немного и вернётся…

На следующее утро в вагоне суматоха и дым коромыслом. Все усиленно подшиваются, начищаются и приводят себя в порядок – готовятся к встрече в Твери. По идее должно быть праздничное настроение, оркестр, бравурные речи, цветы и поздравления с возвращением. Может даже будут награждения!.. Особо продвинутые пытаются наглаживаться консервными банками, разогретыми на сухпайковом горючем. Все чистые, побритые и подшитые – хоть сейчас на парад. Небольшая остановка за Клином – и выскочившие из вагона пехотинцы зарывают недалеко от железной дороги запас гранат и патронов, которые волокли из Чечни и умудрились пронести через три обыска. На гражданке жизнь обещает быть сложной, так что этот запасец может вполне пригодиться.

…Поезд проходит мимо тверского вокзала и едет дальше. Не очень понятно…  Наконец, ещё через час, он останавливается на каком-то лесном полустанке. Заскочивший в вагон незнакомый офицер командует:

— Все выходим из вагона и строимся в две шеренги, от вагонов никуда не отходить!

Выходим, строимся и опять та же картина – оцепление автоматчиков, а на водокачке справа засекаю блик оптики. Приглядываюсь – так и есть, нас на прицеле держит снайпер. Во, бля, встреча героев! Что угодно предполагалось, но только не это…  Впереди стоят семь столов и тот же офицер командует:

— По семь человек проходим вперёд к столам!

У столов идёт глобальный обыск! Реально, чуть в задницу не заглядывают. Всех, кого вывернули на изнанку и обыскали, заталкивают по «Уралам». Полчаса езды и нас высаживают в лесу. Здесь уже находятся пехотинцы, которые выводились из Чечни за сутки до нас. Похоже, никакого праздничного настроения и близко не намечалось. В душе тоска, вот так ни хера себе встретили! Готовились, радовались, предвкушали, а тут на тебе, носом об забор…  Ну, здравствуй, Родина, как я рад тебя видеть, слов нет!!! Офицер, который нас привез, сказал нам напоследок:

— Занимайте палатки, завтра с вами будут разбираться. Если что – вот вам дежурный майор, все вопросы к нему, – запрыгнул в «Урал» и умотал из леса.

… На следующее утро «разбираться» с нами приехал на «козлике» какой-то тыловой подполковник. Всем своим видом показывая, как ему неприятно общение с нами, он встал перед строем и начал читать речь:

— Значит так, воины! Вы находитесь на территории учебно-полевого лагеря, все передвижения по лесу вам запрещены! Отсюда вас будут вывозить небольшими партиями в часть. Там вы все напишите рапорта о нежелании служить в рядах российской армии и будете уволены за не выполнение условий контракта. Желающих остаться служить не будет – вы нам на хрен не нужны! Далее вас будут рассчитывать – вы заплатите всё, что должны заплатить! Ну и дальше – пинка под зад и проваливайте по домам! Вопросы есть?

Вопросов уйма и первый из них у всех возник такой:

— А с чего это мы вдруг должны кому-то чего-то заплатить?

Подполковник, поморщившись от такого неуставного обращения, всё-таки сдержался и объяснил:

— Вам всем не единожды выдавалось обмундирование, которое вы не выносили положенные сроки, и цена этого обмундирования будет с вас взиматься. Так же вы должны заплатить за спальные мешки, палатки, котелки, фляжки и прочее! Стоимость всего этого будет с вас высчитываться, вы обязаны за всё это заплатить!

—  А почему мы должны рвать контракты по «несоблюдению условий»?

Подполковник закипает:

— Воин, что за фамильярность? Ты обязан обращаться по уставу, ты с

подполковником общаешься!

Я не выдерживаю:

— Мы обязаны были в Чечне сдохнуть, да вот не сдохли…

Подполковник смотрит на меня волком:

— Солдат, ты не прихуел ли? Ты как разговариваешь с офицером? Фамилия?!

Я, пытаясь сдерживаться, объясняю:

— Извините, товарищ подполковник, но от ваших речей мне реально башню рвёт!

— Раз ты такой пизданутый, то иди и об дерево башкой ёбнись!

У меня пошёл взрыв:

— Иди сам об дерево ёбнись, тварь! Ты с кем общаешься, сука, за базаром следи, бля!

В разговор встревает наш ротный старшина – прапорщик из спецназа. Он с ночи (на него запрет шатания по лесу не распространяется) уже слазал куда-то в деревню, раздобыл водки и нынче весь на куражах:

— Не имеешь права орать на моего солдата, полковник! Заткнулся бы ты…

— Прапорщик, я с тебя погоны сниму!

— Не ты мне их вручал – не тебе и снимать, ты понял?

Наш ротный Аббат наблюдает всё это дело со стороны, и подполковник решает надавить на него:

— Старший лейтенант, расслабил в край своих солдат, анархию развёл! Какой ты, на хрен, офицер?

Аббат даёт команду:

— Рота, становись! – все выстраиваются, — Равняйсь! Смирно! Вольно, разойдись…

После чего обращается к подполковнику:

— Вот видите, товарищ подполковник, они меня слушаются, так что всё нормально. А дальше сами с ними разбирайтесь…

Затем Аббат разворачивается и уходит. Дежурный майор, от греха подальше, тоже растворился, как и не было, а подполковника начинают обступать со всех сторон:

— Ну чего, сука, допизделся? Вали, нахер, отсюда, шакал тыловой!

Полковник судьбу дальше дрочить не стал, бегом запрыгнул в свой «козлик» и умчался в часть…

А к вечеру, как и следовало ожидать, забурлила наша родная безбашенная бешеная пехота. Как оказалось, задолбавшись сидеть в лесу «насухую», пехотинцы отправили две маленькие группы добровольцев искать спиртное. Но на дороге стоят патрули, стерегут нас и первую группу они развернули обратно, а вторая быканула и их, заарестовав, увезли на гарнизонную гауптвахту.

Наша пехота с войны возвращаться не думала и сейчас всерьёз разрабатывается операция. Вооружившись дубинами и какими-то железяками, они собираются выходить из леса всем батальоном и, сметя патрули, наступать в двух направлениях – одна часть пойдет штурмовать гауптвахту и вызволять из беды братву, а вторая собралась идти в Тверь и перекрывать трассу Москва – Питер! Настроение у них более чем серьёзное и дежурный майор прибежал за помощью к разведчикам:

— Ребята, ну скажите вы им, что не надо! Может вас они послушают…

Страшно майору, да и то правда, когда «бешеная пехота» на куражах – хрен её  чем остановишь, ни грозным приказом, ни комендантской ротой, пусть даже вооруженной. Пацанов в таком молотило, хрен ты их напугаешь! Вот перекроют трассу, придется вызывать батальон ОМОНа. А это скандал какой раздуется – восставшая часть в центре Твери, много больших звёзд тогда полетит. А если разборы полетов начнутся, то вообще многим шакалам несдобровать и за шантаж с контрактами, и за изымание денег ни за хрен!

Пахан, как всегда, спокоен и рассудителен и берёт разруливание ситуации на себя:

— Надо арестованных отпустить…

— Сегодня же отпустим!

— И надо из леса нас в часть вывозить, октябрь на улице, холодно в палатках, насиделись мы в них выше крыши, в казармы надо…

— Завтра же вывезем!

Пахан смотрит на майора:

— Ну, пойдём тогда, сам им всё это объяснишь, слово офицера даёшь. Не бойся, мы рядом постоим…

Пехота, как ни странно, успокоилась и на следующий день нас действительно вывезли в часть.

 

*     *     *

Оставить комментарий